Октябрь 03, 2020

Истории российских архитекторов за границей

in Статьи

by Остап Шор

Инара Невская, 32 года DUS, Амстердам Я родилась в Москве. Родители работали на заводе «Рубин»,…
Октябрь 03, 2020

Клубный дом — что это?

in Статьи

by Остап Шор

Видов недвижимости в последнее время появляется масса. НА смену большим кирпичным или панельным домам в…
Октябрь 03, 2020

Согласование границ своего участка

in Статьи

by Остап Шор

Согласование границ своего участка по новому закону и отношение к соседним Земельные вопросы всегда сопряжены…
Октябрь 04, 2020

Жилой комплекс Savin House – №1 в Казани

in Статьи

by Влад Шор

Портал ЕРЗ.РФ опубликовал рейтинг жилых комплексов в Республики Татарстан по итогам 2019 года. Savin House…

Истории российских архитекторов за границей

 

ZEwdQoJpT6Q.jpgИнара Невская, 32 года DUS, Амстердам

Я родилась в Москве. Родители работали на заводе «Рубин», папа был рабочим, а потом дослужился до начальника финансового отдела, мама — архитектором. Через завод меня удалось устроить в школу, где с первого класса был английский, и за десять лет я выучила язык. В 10-м классе я решила поступать в МАРХИ, хотя мама меня отговаривала. В первый год не поступила, зато поступила во второй.

Году в 2003-м мне предложили поучаствовать в международных конференциях и воркшопах. Так семестр я проучилась в Токио в Шибаурском технологическом институте (Shibaura Institute of Technology) и смогла принять участие в воркшопах, организованных Студенческой ассамблеей европейской архитектуры (European Architecture Students Assembly).

Все это было очень интересно и сильно отличалось от традиционной системы МАРХИ: на воркшопах мы постоянно что-то строили, занимались практикой, а это тебе не отмывки делать. Там же я познакомилась со своим молодым человеком (он тоже архитектор), мы долго встречались на расстоянии, а потом решили, что здорово было бы жить вместе и при этом не уходить из профессии. Сначала он пытался найти работу в Москве, но потом мы поняли, что проще мне перебраться в Амстердам.

Сбор документов растянулся на полтора года. Любопытно, что иммиграционное законодательство Нидерландов, в отличие от других европейских стран, не требует, чтобы люди расписывались. Мой молодой человек просто заявил, что у него есть девушка в Москве и что он хочет ее привезти к себе. Зато от меня Голландия требовала знания языка и культуры, поэтому я полгода брала уроки у преподавателя, чтобы сдать экзамен по истории Нидерландов и языку в посольстве. Все сдала, взяла три коробки вещей, бабушкины кресла и уехала. И после этого все пошло как по маслу. Не знаю почему, может, мы просто были ко всему готовы и спокойны.

После переезда в течение трех месяцев ты не имеешь права ничего делать — нужно обустроиться и подать в муниципалитет заявления. Я достаточно быстро получила вид на жительство и разрешение на работу. Жили мы в Амстердаме, и ездить на работу в другой город мне не хотелось. Поэтому я отправила портфолио в 15 архитектурных бюро, в основном амстердамских. DUS architects было среди мест, куда мне больше всего хотелось попасть, а вот в крупных известных бюро мне работать не хотелось: было ощущение, что нужно попробовать себя в каком-то небольшом месте. Через четыре часа после отправки портфолио мне написала одна из партнеров DUS и позвала на собеседование. На следующий день я к ним пришла, а через пять дней уже работала.

Это был май 2010 года. Тогда в фирме работали всего пять человек: трое партнеров, я и девушка-архитектор из Ирана. Меня сразу посадили на несколько крупных проектов. И степень ответственности тут была совсем другой, чем в Москве, где я сначала работала в мастерской архитектора Шабунина, а потом занималась частными заказами. Но, главное, в Москве моя работа не вызывала у меня особых эмоций, а тут было интересно буквально каждый день, потому что каждый день ты чему-то учишься.

Началось все с двух проектов. Первый — и он до сих пор идет — реконструкция одного из районов Алмейре 1980-х годов (1800 домов). Это малоэтажная кирпичная застройка, в целом неплохая, но у района нет характера. Жилищные корпорации решили это изменить и привлекли нас, чтобы мы влили туда новую жизнь. Нам выделили дом, где тогда никто не жил, чтобы мы обустроили там второй офис. Раз в неделю мы приезжали на консультации и воркшопы с местными жителями, узнавали, что для них важно, что за годы изменилось, что хотелось бы вернуть. Всю собранную информацию нужно было обработать и воплотить в дизайн. Поначалу эта задача казалась невозможной, но все получилось, и для меня это был совершенно новый вид проектирования — для конкретных людей, но в масштабе города.

Другой проект назывался Play The City — сейчас он довольно известный в Голландии, а тогда только начинался. Нам предложили создать игру, которая помогла бы людям из разных городов понять, какие там есть урбанистические проблемы и как их можно решить. Нужно было не просто нарисовать это графически, но и придумать контент.

Количество и разнообразие проектов, над которыми я работала последние четыре года, невообразимы. Например, проект здания ООН в Нью-Йорке (вместе с тремя другими голландскими бюро мы делали интерьер delegates lounge). Или башня Shell в Амстердаме — бывшая штаб-квартира, из которой руководство компании уехало лет десять назад. Шелловская башня не такая уж высокая, но вполне заметна на фоне низкой застройки Амстердама. Муниципалитет решил продать эту башню и объявил конкурс на лучшую идею для города. Мы объединились с 12 другими компаниями и придумали новую программу и архитектурную концепцию. Выиграть тендер, к сожалению, не получилось, но проект был очень глубоким и интересным.

Сейчас наш самый известный проект — 3D Print Canal House (дом, напечатанный в 3D). Началось все в 2011 году с проекта для ООН, где мы предложили использовать в разработке интерьеров 3D-принтеры. 3D-технологии существуют давно и используются в медицине и машиностроении, но не в архитектуре. И мы решили этим заняться. Тем летом мы как раз получили премию за вклад в развитие города. Нам дали гранты несколько крупных местных фондов — в общем, появились деньги на строительство большого принтера. Мы сами его спроектировали, сами построили и начали тестировать. Стоял принтер у нас в саду, перед офисом, а прохожие подходили, смотрели, интересовались, предлагали помощь. Так эта машина начала приобретать известность в городе. Печать пошла с первого дня, а мы смотрели на это как дети и совершенно не понимали, что происходит и как с этим быть.

С тех пор прошло два года, и у нас появились крупные партнеры, которые обеспечивают нас всем необходимым для строительной площадки, на которой мы с помощью принтера строим дом. О нас напечатали массу статей, мы попали в главное местное телешоу, где архитекторов не было годы. А в конце марта в Амстердам приезжал Обама, и его пригласили в Рейксмузей. Тогда мэр предложил нам организовать выставку, которая бы осветила последние новаторские тенденции в городе, и мы привезли в главный музей страны угол нашего строящегося дома (2 х 2 х 3,5 м). Недавно нам рассказали, что мы попали в шоу Ларри Кинга, где 3D было основной темой. Кинг использовал наше видео и рассказал о проекте. Но мы узнали об этом постфактум.

Мой день начинается рано — последние месяцы в 5–6 утра. В это время тихо, никто не отвлекает, и есть пара часов, чтобы поработать, сделать эскизы или просто почитать газету. Потом я сажусь на свой любимый велосипед (в Москве я ездила по пробкам на машине) и еду по утреннему городу. Часть дороги лежит через парк, где растут полевые цветы, прыгают зайцы и аисты, ползают черепахи. Я часто встречаю знакомых, с которыми мы перебрасываемся парой слов и желаем друг другу хорошего дня. И возникает ощущение, что это мой город, в котором я совершенно счастлива.

На работу я прихожу раньше всех, даже партнеров. Важно, когда есть хотя бы четверть часа, чтобы сесть, отдышаться и спланировать день. Первая часть дня проходит в беготне: приходится много заниматься со стажерами, организаторскими или производственными вопросами. После ланча получается сесть и заняться своими делами, почертить. Часов в 7–8 день заканчивается: я снова сажусь на велосипед и еду домой.

Последнее время мы с моим молодым человеком стали думать о том, что следующим шагом для нас обоих будет создание своего собственного бюро. Недавно у нас появилась возможность приобрести недвижимость в центре Амстердама: это половина дома середины XVIII века. Последние полгода мы занимаемся его реконструкцией. Это первый крупный проект, который мы делаем вместе: придумываем, проектируем, планируем бюджет, сами частично строим. Думаю, эта работа вместе и есть будущее.

zLovjMwiwIk.jpgТимур Шабаев, 35 лет Роттердам, ОМА/AMO

Я родился в Уфе, поступил там в нефтяной университет на архитектурный факультет. Потом я женился, и мы с женой Машей уехали в Москву: я поступил в аспирантуру в МАРХИ. Но учиться особо не получалось: ничего интересного там не было. А потом я познакомился с бюро «Проект Меганом» и пошел туда работать. Через три-четыре года поступил в Институт Берлаге в Роттердаме и оказался в бюро ОМА/AMO.

Сначала я попал туда как стажер: в Берлаге были каникулы, и я пришел в офис на три месяца, а после окончания Берлаге вернулся. Меня взяли сразу — никаких интервью. И сразу же я стал работать на российских проектах. Первым из них была программа института «Стрелка», и занимался я этим примерно два года вместе с двумя другими русскими девушками-архитекторами Жанной Быстрых и Катей Головатюк. Потом мы с Катей сделали проект «Гаража» в парке Горького, а еще позже с Жанной работали над концепцией преобразования двух залов в Малом Эрмитаже. Это бывшая царская конюшня и каретный сарай, которые были переделаны в советское время под запасники. Идея этого преобразования была заложена в мастер-плане 2014 года, разработанном АМО в 2008 году: залы собирались открыть для посетителей и превратить служебные проезды (если вы посмотрите на план Эрмитажа, то увидите, что он разделен служебными проездами, которые сейчас закрыты) в общественное пространство — как бы приоткрыть музей городу. Еще одним проектом была концепция библиотеки и фондохранилища Эрмитажа в Старой деревне. Это часть очень давней идеи тогдашнего директора Эрмитажа Бориса Борисовича Пиотровского. Он хотел разгрузить основное здание музея и вывести запасники из центра города. Сейчас уже построено несколько реставрационных и хранительских корпусов, в которые открыт доступ обычным посетителям. Мы делали концепцию нового корпуса, сердцем которого должны будут стать публичная и научная библиотеки по искусству — это уже идея нынешнего директора «Эрмитажа» Михаила Пиотровского, сына Бориса Борисовича.

В ОМА очень большая текучка кадров — постоянно видишь новые лица. В основном приходят студенты, которые работают как практиканты, полгода-год работают в полную силу, а взамен получают неоценимый опыт. Некоторые из них потом задерживаются — те, кто выдерживает, вписывается в ритм работы. Примерно так произошло и со мной. Вначале мне было очень тяжело. Наконец смогла приехать моя жена после года попыток получить визу, a я с утра до ночи сидел в офисе. Виделись только ночью, а точнее, под утро, так что было не очень приятно.

Офис довольно большой: помимо роттердамского есть еще филиалы в Нью-Йорке, Катаре, Гонконге и Пекине. Работает в ОМА/АМО около 200 человек, но эта цифра постоянно меняется в зависимости от количества проектов. ОМА-Роттердам занимает часть модернистского офисного здания, много помещений которого пустует, как, кстати, многие офисные пространства в Роттердаме и вообще в Голландии после кризиса. Поэтому офис можно легко адаптировать, когда появляются новые проекты и людей становится больше. Например, пару лет назад была организована «лаборатория» конкурсов. На одном этаже тут же почистили стены, повесили гирлянды лампочек — в этой романтической атмосфере мы и работали. После работы часто бывают вечеринки — люди снимают стресс. В последнюю пятницу месяца все обычно выпивают в столовой. Но сейчас я стараюсь побыстрее идти домой к семье: семь месяцев назад у нас родилась дочка.

В ОМА голландцев мало, в основном там работают иностранцы со всего мира. Был период, когда работало много русских, всегда много итальянцев и испанцев.

Я прихожу на работу в 9.30, в 12.30 обед, и домой я стараюсь прийти не поздно, чтобы уложить дочку спать. Конечно, бывает и так, что приходится работать по ночам и в выходные. Сверхурочные не компенсируются, но многие готовы работать на износ — все-таки престижное место, важные проекты и интересные люди кругом.

Я не чувствую себя оторванным от России. Во-первых, я все время занимаюсь российскими проектами. Во-вторых, постоянно езжу туда, разговариваю по телефону с российскими коллегами. Год назад тут было очень большое русское коммьюнити, сейчас оно стало поменьше. Мы пытаемся жить местной голландской жизнью, но главная проблема — это язык. Мы с женой его учим, сдали интеграционный экзамен, но для того, чтобы свободно общаться, этого пока недостаточно. В офисе все говорят по-английски, да и город у нас тоже интернациональный.

Я бы хотел открыть свой офис. Сейчас у меня есть «виртуальное» бюро — мы с моим другом из Берлаге выиграли конкурс и теперь параллельно с основной работой делаем проект квартала социального жилья в одном небольшом городке на севере Нидерландов. В общем, надеюсь, через некоторое время у меня получится работать только на себя — для этого нужно получить более серьезные миграционные документы, уволиться и действовать. А не получится — всегда можно вернуться обратно.

Мы не думаем возвращаться в Россию. Может, будем жить в Голландии, может, где-то еще. И дело не только в политике — весь этот кошмар был и раньше, только более припудренный. Жить в Москве с ребенком немосквичам довольно проблематично. А вот Голландия — идеальное место для того, чтобы жить с семьей. Особенно в плане здравоохранения: жизнь не приносит неприятных сюрпризов, которых постоянно ждешь в России.

0FZxJp5dIAw.jpgОльга Большанина, 32 года Herzog & De Meuron, Базель

Я родилась в Сибири и до 19 лет жила в поселке Богашево рядом с Томском. Детство у меня было замечательное, родители, бабушки-дедушки меня очень любили, и жили мы очень хорошо. Сначала я училась в средней школе в поселке, а после школы поступила на архитектурный факультет Томского архитектурно-строительного университета, где проучилась два года. Папа хотел, чтобы мы с братом учились в Европе и у нас было стабильное будущее. Брат — он старше на два года — уехал в Швейцарию и поступил в Политехнический университет Лозанны. А я совсем не хотела уезжать: мне нравилось учиться, и в университете у меня было много друзей. Наверное, если бы папа начал меня убеждать, ничего бы не вышло, но он подошел к делу стратегически и отправил меня на каникулы к брату. Я провела там две недели — брат показал мне город, университет, познакомил с друзьями с архитектурного факультета. Все это меня заинтриговало, я поняла, что с профессиональной точки зрения там у меня будет намного больше возможностей, и, несмотря на свой совсем примитивный французский, решила попробовать поехать учиться. Так я поступила в университет и проучилась там шесть лет, включая год стажировки. Обычно на стажировку все едут куда-то далеко — в Нью-Йорк или Токио. Но, так как я относительно недавно приехала в Швейцарию, я решила не уезжать из страны и отправила портфолио в «Херцог и Мерон». Их офис находился в Базеле, и меня пригласили на интервью. Но была одна проблема: я совсем не знала английский. И все же я решила: раз у меня получилось быстро выучить французский, то и тут проблем не будет. К счастью, человек, который проводил собеседование, говорил по-французски: я сказала ему, что уже учу английский и к моменту стажировки все будет хорошо. Меня взяли, и я уехала в Базель.

Первый день был ужасный. Женщина из отдела кадров устроила небольшую презентацию об офисе: где что находится и как устроено. И все на английском. Я слушала ее, понимала, что не понимаю ничего, и думала, что я авантюристка, которая пошла работать к великим архитекторам, не зная ни слова по-английски. Сначала я работала над американским проектом Bond Street (он, кстати, реализован сейчас в Нью-Йорке). Слава богу, один из членов команды был из Канады и говорил на ломаном французском. А потом я попала на австрийский проект, и в команде был француз по имени Фредерик. Так что первые шесть месяцев я общалась с ним по-французски, постепенно учила английский, адаптировалась и вливалась в общую жизнь. А когда стажировка закончилась, мне предложили закончить университет и вернуться сюда работать. Так, закончив учиться, я снова переехала в Базель и сейчас работаю тут уже семь лет. Последние три года из которых занимаю большую должность и руковожу серьезными проектами.

В нашей фирме работает где-то 450 человек. Все концепции проектов придумываются в Базеле, и только на стадии реализации мы открываем небольшие временные офисы, например, в Мадриде, Гамбурге, Нью-Йорке или Пекине. Теоретически компания очень иерархична, но в работе это не особенно чувствуется. Есть два главных партнера — это Жак и Пьер — и три старших партнера Аскан, Стефан и Кристин. Помимо них, еще семь партнеров, за которыми следуют associates (я уже три года associate). Каждый из нас ведет несколько проектов, но если у партнеров 5–10 проектов, то у associates их 2–3. Есть еще старшие архитекторы, которые одновременно являются менеджерами проектов.

У каждого проекта есть команда, которую возглавляет один из партнеров и куда входят один или два associates, старшие и младшие архитекторы и стажеры. Размер команды зависит от масштаба и фазы проекта — бывает два человека, а бывает 40. Когда мы начинали делать Сколково, нас было четверо, а когда заканчивали — около 30. Когда появляется новый проект, мы сразу собираем команду и вместе начинаем делать анализ участка, исторический анализ местности, типологическкий анализ программы, изучаем регламенты, делаем макет и так далее. Где-то через две недели мы организуем первые встречи с Жаком и Пьером. Это такой брейнсторм, как в университете, где мы студенты, а они профессора.

Рабочий день начинается где-то в 9 утра. Немцы более организованные и приходят на работу к восьми. С 10 до 10.30 у нас coffee break — традиция, которая возникла с самого начала основания офиса. Это пауза, когда все приходят в кафе и завтракают: пьют кофе или чай, делают бутерброды с маслом и джемом. И общаются. Идея в том, чтобы в большой фирме оставалось человеческое общение и люди не только концентрировались на работе, но и разговаривали друг с другом. До 12.30 мы работаем, а потом полтора часа занимает обед. Официально рабочий день заканчивается в 19.00–19.30 — в Швейцарии это восемь с половиной часов. Но на самом деле мы работаем гораздо больше. Обычно я сижу до 9 вечера. Иногда и ночами. Но никто не заставляет нас работать как рабов. Все очень сбалансировано, потому что потом нам дают отгулы. Например, мой официальный отпуск — 20 дней, но если я много работаю, мне дают две или три дополнительные недели. И так вся команда разъезжается отсыпаться и отдыхать.

Фирма выглядит как кампус. Это несколько зданий, посреди которых находится двор с кафетерием. Одно из зданий — это переговорная, которая называется garage. Средний возраст сотрудников — 35 лет, и все они из разных стран. Такое впечатление, что ты продолжаешь учиться в университете. Однажды сколковские заказчики вышли со встречи в переговорной во двор выпить кофе — как раз был coffee break и двор был полон молодых людей. Они спросили: «А что это за архитектурная школа?» — «Это не архитектурная школа, это наш офис».

Я скучаю по дому, по родителям и друзьям. Но при этом в Базеле у меня масса замечательных друзей со всего мира. В этом смысле учеба и работа очень помогают обрасти кругом общения. Обедать я хожу с подружками, а вечером после работы мы заходим в бар неподалеку от офиса, где всегда можно встретить кого-то из фирмы. Это такой «офисный» бар, где все пьют пиво и общаются. Пьют тут много — в основном пиво и белое вино. Я всех своих друзей подсадила на водку. Мы с другом — он графический дизайнер — любим устраивать большие русские ужины: я варю три кастрюли борща, мы пьем водку, говорим тосты — я тут всех научила говорить тосты.

Конечно, мне хотелось бы открыть свою фирму, но я понимаю, что у меня никогда не будет проектов такого масштаба и что мне понадобится как минимум пять лет, чтобы просто встать на ноги. Пока мне интересно, я постоянно чему-то учусь и хочу использовать все возможности, которые тут могут открыться. А через год, может, мне захочется все поменять.

Я все еще немного чувствую себя эмигранткой из-за незнания немецкого языка, но сейчас я поехала в Берлин на пару месяцев, чтобы его выучить. Если не считать этого, я полностью интегрирована в местную жизнь: я работаю и живу тут уже 13 лет, у меня масса друзей и я без акцента говорю по-французски. Чтобы стать органичной частью местной жизни, самое важное — знать язык, иметь интересную работу и друзей, с которыми можно обо всем поговорить и кому можно позвонить в любое время дня и ночи. Все остальное неважно. Мне кажется, даже если кто-то в 50 лет приедет, устроится на очень интересную работу и будет иметь возможность общаться с большим количеством людей, он интегрируется. Впрочем, наверное, это зависит еще и от того, насколько человек открыт мир.